n w    w w w w

baner
Главная Литературное объединение писателей Рудного Алтая
large small default
Печать

 

Анонс
Предлагаем главы из первой части романа А.Серовой "Окончательнее пасть"

 

Мечты Серафимы сразу поблекли, когда с первых шагов своей трудовой жизни встретилась она с неприглядной реальностью.

Маленькая деревянная школа-семилетка с почерневшими от старости брёвнами. Стены для тепла завалены землёй и обшиты длинными тесовыми досками. В школе пять классных комнат, небольшая учительская с отгороженным крошечным кабинетиком директора, маленькая конурушка под библиотеку и совсем уж крошечная кладовочка для хозинвентаря, где к тому же проживает грозная уборщица Аксинья Денисовна по прозвищу "белый офицер", она же и бессменный школьный сторож. В её хоромах сложена кирпичная плита, на которой греется вода для мытья полов и готовится нехитрая Аксиньина снедь. Обстановка военная: узкая железная кровать и грубо состряпанная табуретка, заменявшая во время трапезы сторожихе стол. Четыре класса выходят окнами на запад, в старый школьный сад с огромными берёзами, елями и тополями, посаженными, очевидно, ещё при царе Горохе первыми учениками. Эти гиганты заслоняют свет и в без того мрачноватых классных комнатах с низкими потолками.

В каждом классе круглая чёрная, от пола до потолка, печь-голландка, чёрная учебная доска на ножках, двухтумбовый учительский стол и три ряда по десять ученических парт с чёрными же крышками.

В классных комнатах тесно, зато в коридоре, есть где разбежаться. Если разогнаться во всю мочь с одного конца до другого, то результат может быть разным: либо собьёшь с ног встречного, либо набегу будешь остановлен за шиворот мощной десницей «белого офицера либо резко затормозишь перед немигающим взором директора Сёмы-Лёвы, как кролик перед удавом. Ну, а посчастливится избежать всех этих препятствий - в конце коридора тебя поджидает финиш: невысокая сцена, на край которой ты валишься с разбегу всей грудью, чтобы перевести дух. Справа от сцены - самый счастливый класс. Он выходит окнами на восток, находится с подветренной стороны и поэтому гораздо светлее, теплее и уютнее всех остальных. В дни праздников он также и гримёрная, и простые смертные страшно завидуют «артистам», готовящимся здесь к выступлению. Одно неудобство: через стенку - учительская. Попробуй только на уроке что-нибудь этакое выквасить, учителю даже не надо бежать к директору или завучу. Их всеслышащее ухо вмиг распознает виновника, и на перемене воспоследует самое страшное: марш за родителями! Школа работает в две смены. Семьи в деревне многодетные, и отцы семейств так объясняют ежегодный приплод: зимой ночи долгие, а карасин дорогой - только и делов, что наследников стряпать...

Редкость, когда в семье один-два ребёнка, зато от шести до десяти и больше - норма, а трое-четверо - так, забава!..

Серафиме школа показалась похожей на древнюю старушку, подслеповато выглядывающую из-за деревьев: одним глазом на оживлённую деревенскую улицу, а другим - на ровчак за школьной оградой и далее - на сельское кладбище, более похожее на сад: разросшиеся на могилках деревья почти скрывают памятники и кресты.

На задах школьного двора ветхая уборная М-Ж. «Артисты» в сатирических куплетах на тему школьной жизни воспели её немеркнущей в веках частушкой:

Говорили, говорили,

Чтобы в школе не курили—

Перемена настаёт,

Из уборной дым идёт.

Насест с прорезанными четырьмя большими отверстиями подозрительно скрипел и раскачивался, когда М-Ж брали приступом как с цепи сорвавшиеся после звонка пацаны и девчонки. Как до конца занятий терпели учителя, одному Богу известно, однако никто из ребят никогда не видел, чтобы посещали они данное заведение. Потому, видно, никто из наставников, включая и директора Сёму-Лёву, не обращал внимания на его ветхость. Но однажды...

О, это было восхитительное представление!

Как-то весной, когда нет мочи дождаться звонка - не только из-за естественных потребностей, но и просто потому, что на дворе весна, - ребятня на очередной переменке бросилась наперегонки к заветному местечку, как вдруг истошные вопли, страшная матерщина и призывы о помощи заставили всех остановиться на полпути. Ванька Чунь, самый отчаянный в школе проказник, выдвинулся, наконец, из оробевших рядов и смело приблизился к развёрстой щелястой двери. Сперва он оторопело уставился на представшую перед ним картину, а потом закатился таким визгливым хохотом, что жившая при дворе бесхозная дворняга Гыня неистово стала вторить ему истерическим лаем. Ванька хватался за живот, по-петушиному хлопал себя по тощим ляжкам, приседал на корточки и, не в силах сказать ни слова, махал зазывно руками, будто подгребая под себя волну.

Осмелевшие пацаны, а за ними и девчонки, повалили а уборной. Хохоча, Ванька вытянутым до отказа перстом правой руки показывал им на нечто внутри, что довело его до брюшных колик.

Да и было от чего уржаться до смерти! Перед заглянувшими внутрь ребятишками предстал разрушенный насест. Под ним зияла яма, и в зловонной луже барахтался всемирно известный пьяница  Пына, хватаясь за плавающие доски насеста и тщетно пытаясь выбраться на твёрдую почву.

Тот же Ванька Чунь опомнился первым и, оборвав на какой-то утробной ноте свой хохот, помчался в учительскую. И вечно он такой заполошный - чёрт, а не ребёнок! Ну, кто бы ещё мог додуматься принести в класс месячного поросёнка, продержать его за пазухой до самого звонка, пока в дверь несмело, бочком, не протиснулся учитель немецкого языка Яков Ефимыч.

Он вернулся с войны в звании сержанта, считал себя страшно образованным (а и всего-то семь классов!), попросился в школу, директор, сам фронтовик, похлопотал за него в гороно. Проницательные дети сразу сумели разглядеть все изъяны горе-учителя, никудышное знание преподаваемого им предмета и окрестили его облезлым котом за изрядно плешь да ночные визиты к деревенским красавицам и потрёпанный вид, с каким он являлся после ночного донжуанства на работу. На его уроках всегда стоял несусветный тарарам.

Ребятки, предвкушая отменный концерт, встретили Якова Ефимыча по стойке «смирно», а пацаны, даже вскинули руку к виску, хотя знали со слов бывшего вояки, что к пустой голове руку не прикладывают.

Подозрительно поглядывая на вытянувшихся в струнку ребят, педагог просеменил к столу и с обычным «здравствуйте, садитесь» открыл классный журнал:

- Проверяем домашнее задание. К доске пойдёт Серов Иван и проспрягает мне глагол хабэн. Остальные будут с места читать и переводить заданный текст.

Ни одного недовольного возгласа! Серов Иван по прозвищу Чунь, которое он получил за свою бессменную обувку и щеголявший в чунях поздней осенью, зимой и ранней весной, а летом вообще обходившийся без обуви, с достоинством прошествовал к доске.

- Сможешь проспрягать? — недоверчиво вопросил Яков Ефимыч.

- Зачем бы я вышел? - гордо снизошёл Чунь.

- Выполняй!

Ободрённый всеобщим послушанием, учитель приосанился и поверх сдвинутых на кончик носа солидных роговых очков обвёл торжествующим взглядом склонившиеся над учебниками разномастные головы. «Знать, вчерашняя директорская взбучка подействовала», - со злорадным удовлетворением подумал он и перевёл глаза на журнал. Что за чёрт? Журнал исчез, а на его месте лежал маленький бело-розовый поросёнок и смотрел на учителя умненькими голубыми глазками.

- Что это? Что за чёрт? - стал медленно приподыматься со стула Яков Ефимыч и ткнул прокуренным указательным пальцем в поросячий бочок. Поросёнок, будто его кольнули острым шилом, вдруг пронзительно заверещал, вскочил на все четыре крепенькие ножки и ринулся прочь от ополоумевшего учителя к краю стола, но спрыгнуть побоялся и стал описывать круг за кругом, а преподаватель вращал выпученными глазами вслед за вращавшимся по невидимой оси и самозабвенно визжавшим поросёнком.

Ученики с подчёркнутой любознательностью молча наблюдали за человеком и животным, пока поросёнок в отчаянии не заметался по самому краешку и так-таки спрыгнул со стола, причём весьма удачно.

С этого момента ему пришлось пережить если не самое страшное впечатление своей короткой жизни, но уж, несомненно, думай он по-человечьи, одно из незабываемых. Он бегал между рядами, пытаясь найти выход, он оказался проворным малым, да и не слишком-то старались его поймать.

Что творилось в классе!..

Директор, имевший привычку во время уроков прогуливаться по коридору и прислушиваться у дверей к подозрительным шумам, на сей раз, сидя в своём кабинетике, услышал гогот, рёв, грохот и, самое невероятное, отчаянный поросячий визг. Не успел он встать с намерением пойти и выяснить причину этих звуков, как дверь учительской рывком отворилась, быстро захлопнулась, и перед ним появился лихорадочно сотрясавшийся Яков Ефимыч.

Какая кара отчима постигла Ваньку дома, осталось тайной за семью печатями, но с  недельку наблюдательные одноклассники замечали, как долго Чунь примеривался к сиденью парты, прежде чем осторожненько на нём умоститься.

Но этот подвиг, а также и многие другие, остался позади, а теперь Ванька влетел в учительскую и, еле переводя дыхание и ни к кому в отдельности не обращаясь, прохрипел:

- Там человек утопает, - и указал рукой на восточное окно. Привыкшие к Чунькиным каверзам учителя продолжали  заниматься своими делами, и лишь Семён Львович со спокойной ехидцей отреагировал на сообщение:

-   Ну, что, Серов, опять зад зачесался?

У Ваньки наконец прорезался голос:

-    Да вы гляньте в окно-то, Семён Львович!

А за окном подле сортира, как муравьи возле кучи перед дождём, в непонятном возбуждении туда и сюда сновали мальцы и старшеклассники.

Сердце у директора ёкнуло. Знал про ненадёжность старозаветной постройки, да всё руки не доходили. Завхоз Макар Михеич неоднократно докладывал, что надо-де стойматерьяльцу выхлопотать на новый «тувалет», а он всё тянул да тянул: успеется! Тем временем Ванька сбивчиво разъяснял суть происходящей кутерьмы. Потом спохватился:

-    Да он ить, поди, там уж говном захлебнулся!

До слуха Семёна Львовича, мысленно костерившего себя за халатность, дошли наконец слова очевидца

- Да кто он-то? Кто?! Из малышей кто-нибудь? В дыру провалился?

Не дожидаясь ответа, чуть не бегом выскочил из учительской, громыхнул сапогами в коридоре и припустил к месту происшествия.

За директором взапуски помчались педагоги, впереди те, у кого в школу ходили собственные дети.

И захлебнуться б горемычному Пыне дерьмом, если бы здоровенный семиклассник Ванька Осёл, почти в каждом классе сидевший по два года, не догадался своим медлительным умом, не дожидаясь взрослых, сломить торчавшую возле уборной ёлку-сухостоину (зачахла от зловонного и дымокурного соседства!) и протянуть её изрядно протрезвевшему утопающему. Подоспевшие учителя отпрянули от лежащего на земле утопленника. От пяток до макушки облеплен он был тем, что Чунька назвал в горячке непечатным словом, и источал такое благовоние, что, даже отойдя на  порядочное расстояние, зрители зажимали руками рты и носы.

Увидев директора, Гыня приподнялся на локтях и изрыгнул столько солёных, обкатанных долгой практикой матов, которым бы позавидовал любой морской волк:

- Какой ты, мать-перемать, директор? Тебе партия (!!!) доверила за детьми надзирать, а ты, туды-ть твою растуды и обратно, галихве в кабинетах протираешь! Пущай об мине , забулдыге, так мине и разъетак, родина не заплачет, а ежли бы туды сразу четьверо ребят кувырнулись? Иде бы ты оказался? Куды Макар телят не гонял!..

Ребятня разом повернула головы к понуро сутулившемуся рядом с директором завхозу Макару Михеичу - про каких это телят буровит Пына?

....

Председатель сельсовета Степанов Павел Ильич, лет под пятьдесят, копия гоголевского Собакевича, представлял на выбор два варианта местожительства.

Первый - квартира для учителей во дворе школы. Второй - определение на временный постой к местной богомолке Устинье, лично предложившей свои услуги в качестве квартиросдатчицы. За квартиру будет платить, как и положено, сельсовет, а харчеваться может у хозяйки или отдельно - как сама пожелает.

Павел Ильич пошлёпал толстыми губами-варениками, скроил на лице неуклюжее подобие улыбки(юная красавица ему приглянулась) и выжидательно уставился на приезжую голубенькими, в мясистых складках век, тускло мерцавшими глазками. Чего тут раздумывать? Ей нужна независимость!

- Пойдёмте смотреть школьную квартиру! Степанов медлительно оторвал от стула тяжёлый зад, нашарил на столе большой висячий амбарный замок, сразу утонувший в его медвежьей лапище, и, низким глухим голосом неразборчиво бормоча:

«Нельзя же оставлять учреждение... гхм... без присмотра... тут у меня...кха-кха- кха...понимаешь ли, сейф, ну...гхм...деньги, печать, кха-кха-кха...казённое имущество...да! - грузно навис над столом.

Серафима повела глазами по «учреждению». Она сидела на скрипучем «венском» стуле за двухтумбовым канцелярским столом с истёртой и потрескавшейся клеенчатой крышкой, напоминавшей землю в засушливое лето. По левую руку от председателя лежали деревянные счёты, прямо перед ним стояла чернильница-непроливашка с воткнутой в неё ученической ручкой, радом - массивное пресс-папье; по правую руку упомянутый амбарный замок. Казалось, председатель всегда держит его под рукой, и главная его обязанность заключается в том, чтобы закрывать и открывать своё «учреждение». Здесь же над консервной баночкой из-под килек в томатном соусе возвышалась аккуратнейшая островерхая пирамида из окурков. «А где же сейф?» - подумала Серафима. Взгляд её упал на окно, против которого располагался стол, и остановился на железном сундучке, стоящем на подоконнике, с накладкой, петлей и болтавшимся в ней амбарным двойником. Поперёк окошка, ровно посередине, натянута была верёвочка с задергушками - когда-то белого, а теперь окончательно серого мышиного цвета.

В углу у окна притулился шкаф с покоробившимися,как от сильного зноя, фанерными стенками и видневшимися сквозь стеклянные перекошенные дверцы тощими скоросшивателями. На шкафу красовалась керосиновая лампа с закопчённым стеклом, а из стоявшей рядом проржавевшей кастрюли с ручками вытягивался к засиженному мухами потолку усохший ванька мокрый, уже вполне пригодный для гербария.

Над шкафом косо висел портрет Ленина в самодельной некрашеной деревянной рамке без стекла, а на противоположной стене - трёхглавый плакат Маркса, Энгельса, Ленина в профиль.

Пока она рассматривала «кабинет», Павел Ильич подёргал замок на сейфе, зачем-то задёрнул шторки на окне, поплотнее прикрыл дверцы шкафа, вынул ручку из чернильницы (перо оказалось сухим), выдвинул и задвинул ящики стола.

- Ну, я готов, - деловито прогундосил Степанов и вперевалку двинулся к выходу.

Не дойдя до порога, остановился и, с трудом присогнувшись в пояснице, что, видимо, означало поклон «Ишь ты, какой учтивый! - развеселилась Серафима), отрывистым полувзмахом правой руки указал ей на дверь, предлагая выйти первой.

Павел Ильич долго возился с замком, кряхтел, недовольно ворчал про себя, а девушка нетерпеливо переступала с ноги на ногу и поглядывала в ту сторону, где находилась школа и её будущая квартира.Они были рядом, через дорогу. Справа от школы возвышалось двухэтажное деревянное здание магазина с приткнувшимся к нему приземистым амбаром, где хранились бочки говяжьего жира и мешки с солью, крупами, мукой. Слева от школы, через дорогу, серело строение, тоже похожее на длинный амбар.

Председатель теми же полувзмахами то одной, то другой руки обращал её внимание на находящиеся в поле зрения объекты:

- Школа. Магазин - бывший купеческий дом. Анбар. Наш клуб - бывшая церьква. Раньше... кха-кха-кха... хранили зерно, теперь...гхм... клуб. Молодёжь, понимаешь... да!.. А это наш сельсовет! - гордо добавил он, и Серафиму рассмешило, зачем он это говорит, ведь они оттуда только что вышли. «Видно, любит свою должность», - тронутая эмоциональностью тона, с каким Степанов произнёс «наш сельсовет», подумала Серафима.

Школу она уже видела по дороге к сельсовету. Из-за деревьев нельзя было разглядеть хорошенько, что она из себя представляет, и вот теперь, когда вошли через небольшую калитку на школьный двор, она увидела вблизи место своей трёхлетней (так ей думалось) «отработки», а досконально она с ним познакомилась уже в те дни, когда стала «сеять разумное, доброе, вечное».

- Ну, и где же моя квартира? - стараясь держаться уверенно и солидно, строгим голосом спросила она своего провожатого.

- А вот, - уже знакомым жестом указал Павел Ильич прямо перед собой.Дорожка от калитки вела к вросшей в землю почти по самые окошки избушке. Если бы её приподнять и подставить под основание жилистую куриную ногу, то Серафиму сейчас нисколько бы не удивило появление в низком дверном проёме бабушки Яги с чёрным котищем на костлявом плече.

- И в этом... в этой... - Серафима не могла найти определения своей «квартире», - здесь я буду жить?

- Да вы зря... кха-кха-кха... так напужались... Вполне можно жить... да. Председатель с силой нажал могучим плечом на массивную тяжёлую дверь. Сколоченную из толстых досок, но та не поддалась. Опять последовало неразборчивое ворчание, как во время возни с замком. Павел Ильич изо всей мочи крутил вправо- влево большое медное кольцо, ввинченное в дверь и позеленевшее от времени. Звякнула щеколда, и дверь с протяжным скрипом, который Серафима возненавидела с этого момента на всю жизнь, сама, как и подобает в жилище бабы Яги, медленно отошла вовнутрь.

Пахнуло могильным холодом, клопами, мышами и ещё чем-то, не поддающимся описанию.

Провожатый опять учтивым «поклоном» дал дорогу новоявленной квартирантке, но та отрицательно покачала головой.

Угрюмо сопя (рассердился? - промелькнуло в голове), председатель с усилием принагнул монолитный корпус и первым пролез в помещение. Серафима не решалась переступить высокий, из листвяжного горбыля, порог.

Изнутри не слышалось ни звука, ни движения. «Что он там, в подпол провалился?» - девушка решительно встряхнула кудрями и нырнула не то в страшную детскую сказку, не то в кошмарный сон.

....

 
Лучшая IT компания в Казахстане - Global Services International